Институциональные предпосылки и концептуальные истоки конституционного правосудия в России

04-03-19 admin 0 comment

Чернобель Г.Т.
Журнал российского права, 2007.


Митюков М.А. Судебный конституционный надзор 1924 — 1933 гг.: вопросы истории, теории и практики. М.: Формула права, 2005. 202 с.; Он же. Предтеча конституционного правосудия: взгляды, проекты и институциональные предпосылки (30 — начало 90-х гг. XX в.). М.: Формула права, 2006. 176 с.

Чернобель Г.Т., кандидат юридических наук.

Имя Михаила Алексеевича Митюкова хорошо известно не только в научной среде. За его плечами большой судебный опыт, деятельность в российском парламенте, в Конституционном Суде РФ, что, естественно, вызывает особый интерес к его монографическим очеркам, в которых предпринята попытка обобщенно, опираясь на отечественную институциональную практику и концептуальную фабулу, осветить историю становления конституционного правосудия в России, теоретически осмыслить его функциональную значимость в контексте современных общественных востребований и процессов. Очерки являются составной частью авторского научно-исследовательского проекта «История конституционного правосудия в России», уточняют и развивают положения автора, содержащиеся в многочисленных предыдущих его публикациях. Автором с завидной научной скрупулезностью проанализирована специальная правовая литература (прошедших лет и современная) по исследуемой теме, привлечены материалы архива Президента Российской Федерации, Российского государственного архива новейшей истории, личного архива.

Освещая судебную практику начального исторического периода советской власти, автор раскрывает политическую подоплеку этой практики, определившую характер научных дискуссий в зарождавшемся советском правоведении, в частности, о сущности правосудия и его принципах, о допустимости конституционного судопроизводства, о функциональном соотношении понятий «надзор» и «контроль» применительно к деятельности судебных и прокурорских органов государственной власти в связи с проблемой охраны Конституции, актуализированной учеными, особенно после принятия Конституции СССР 1924 г., заложившей было, как отмечает автор, демократический механизм судебного конституционного надзора (2005, с. 158).

Положительно оценивая некоторый опыт Верховного Суда СССР в конституционном надзоре за нормативно-правовыми актами центральных органов государственного управления СССР и актами союзных республик (1924 — 1933 гг.), автор указывает, что этот надзор, в сущности, не был конституционным, он осуществлялся как общий надзор, свойственный «тоталитарному, а не правовому демократическому государству» (2005, с. 90), признающему верховенство права. Роль и значение судебного толкования Конституции, действующих законов принижались или вовсе отрицались. Деятельность Верховного Суда СССР имела исключительно консультативный характер, не отличалась институциональной самостоятельностью, предопределялась партийными директивами, ставившими во главу угла принцип политической целесообразности, даже если это шло вразрез с действующей Конституцией. Надзорные решения Верховного Суда СССР не являлись окончательными, не подлежали опубликованию, получали юридическую силу только после их утверждения Президиумом ЦИК СССР, который один выступал полновластным органом конституционного надзора (2005, с. 182).

Все это, по мнению автора, не перечеркивает ценностную значимость вышеозначенного опыта Верховного Суда СССР. Надзорная деятельность его, вопреки антиправовым тенденциям господствовавшего политического режима, оказывала определенное позитивное влияние на законотворческую деятельность органов государственной власти, способствовала в последующий исторический период развитию концепции специализированной охраны Конституции (2005, с. 155, 156), что завершилось созданием в нашей стране Комитета конституционного надзора, преобразованного затем в Конституционный Суд.

К сожалению, менее удачным явилось в рецензируемых очерках теоретическое осмысление проблемы конституционного правосудия, в которой и концептуально, и институционально еще не проставлены все точки над «i». Как известно, общая теория конституционного правосудия отсутствует, институциональная реализация его базируется на фрагментарных концептуальных постулатах, формулах, разработках, научно недостаточно аргументированных. Само понятие «конституционное правосудие» не является общепризнанным, вызывает научные споры.

Автор корит, в частности, советских правоведов в том, что они не мыслили об автономном «специализированном конституционном надзоре либо контроле вне системы представительных органов государственной власти, не говоря уже о самостоятельной судебной проверке конституционности законов» (2006, с. 25). Мешала этому, по мысли автора, «советская концепция» полновластия представительных органов государственной власти (2006, с. 20, 67, 121). Но это ведь не так. Идея верховенства представительных органов государственной власти зародилась еще в античную эпоху, получила свою парламентскую реализацию в XIII в. и в последующем конститутивно закреплена как общепризнанный принцип международного права, базирующийся на идее народного суверенитета.

Разумеется, с течением времени возник вопрос о полномочных пределах представительных органов государственной власти, в частности, законодательных органов. Можно ли говорить о законотворческой вседозволенности этих органов? Как быть, если они допускают серьезные законотворческие ошибки судьбоносного характера, принимают нормативные решения, не соответствующие объективным общественным потребностям, интересам народа? Каковы могут быть формы контроля за законотворческой деятельностью органов государственной власти? Правовые основания такого контроля? Кто может обладать таким правом — правом контроля за законотворческой деятельностью? Как замечал известный английский государствовед Г. де Лольм, не только исполнительная власть, но и законодательный орган государственной власти, при определенных обстоятельствах может все перечеркнуть вмиг своей произвольной верховной волей <1>.

———————————

<1> См.: Лольм де Г. Конституция Англии / Пер. с англ. М., 1806. С. 228 — 229.

В Древних Афинах тот или иной законопроект, одобренный народным собранием, до его вступления в силу поступал на рассмотрение суда присяжных, дававшего свою правовую оценку законопроекту. В эпоху Средневековья контроль за качеством законопроектов, с точки зрения власть имущих, поручался иногда особо создаваемым парламентским комиссиям (например, в Испании). С возникновением писаных конституций появилась мысль о конституционном контроле, упреждающем принятие противоконституционных законодательных актов, который впервые стал практиковаться в судебной деятельности американских штатов после получения ими независимости. Суд штата Виргиния в 1782 году записал, например, в одном из своих решений: «Суд имеет право провозгласить резолюцию или акт законодательного собрания или какую-либо его часть противоречащими Конституции и недействительными» <2>. Затем право проверки конституционности законов закрепил за собой Верховный суд США, чей опыт был институционально воспринят в ряде других стран, получив неоднозначную оценку в правоведческой литературе. Г. Кельзен был одним из немногих, кто одобрительно относился к идее конституционного правосудия <3>. Концепция охраны Конституции в форме специализированного судебного института нуждается еще в аргументации.

———————————

<2> См.: Нудель М.А. Конституционный контроль в капиталистических государствах. М., 1968. С. 17 — 18.

<3> См.: Kelsen H. Wer soll der Huter der Verfassung sein? B., 1931.

Возникает, например, вопрос, как судебный контроль за конституционностью законов согласуется с идеей демократического правового государства, призванного обеспечить функционально здоровую, т.е. конструктивную, достаточно эффективную институциональную сбалансированность в системе государственного управления обществом? Если существует суд, который контролирует законотворческую деятельность парламента, и любой его акт, признанный этим судом «не соответствующим Конституции, автоматически лишается юридической силы и не подлежит применению» <4>, следовательно, институционально суд оказывается над законодательным органом, превращается в высшую власть в государстве, что перечеркивает ценностную управленческую значимость института народных представителей как высшего политического представительства.

———————————

<4> Мухаметшин Ф.Х., Демидов В.Н. Конституционная (уставная) юстиция как фактор развития российского федерализма // Государство и право. 2007. N 2. С. 47.

Как отмечают ученые, проблема обоснования полномочий Конституционного Суда лишать законодательные акты парламента юридической силы открывает проблему соотношения конституционного контроля и демократии, единственный способ решения которой — «рассматривать конституционные суды как представительные органы. Однако такому подходу препятствуют два обстоятельства. Во-первых, представительство органически предполагает выборы, и, во-вторых, если бы представительство было возможно без выборов, то почему такое представительство должно иметь приоритет перед представительством, основанным на выборах?» <5>. Иначе говоря, как можно демократически легитимизировать <6> судебный контроль за законотворческой деятельностью?

———————————

<5> Алекси Р. Сбалансированность, конституционный контроль и представительство // Сравнительное конституционное обозрение. 2006. N 2. С. 116.

<6> К сожалению, в правоведческой литературе не всегда достаточно четко различают понятия «легальный» и «легитимный». Легальный (от латин. legalis) означает законный, то есть сообразный с тем или иным юридическим законом. Легитимный (от латин. legitimus) — это общественное признание или подтверждение определенным процедурным образом (например, посредством референдума) какого-либо права или полномочия. В условиях тоталитарного государства легализовать можно что угодно в соответствии с волей власть имущих. Легитимация — волеизъявительный процесс, характерный для демократических правовых государств, опирающийся на общепризнанные правовые ценности.

Теоретически пытаются решить проблему посредством введения в научный оборот понятия «дискурсивный конституционализм». В логике дискурсивный (от латин. discursus) означает обобщение, заключение, вывод, основанные на рассуждении, состоящем из последовательной логической цепочки, в которой каждое из ее звеньев зависит от предыдущего звена и обусловливает последующее звено. Это особенно важно, постулируется, когда Конституция не дает прямого ответа на тот или иной конкретный юридический вопрос и, следовательно, законодателю приходится действовать по своему усмотрению. Отмечается, что вообще «связь между народом и парламентом должна не только выражаться в выборах и голосовании, но и быть снабженной соответствующими аргументами», поэтому «полностью «оперившаяся» концепция представительства должна включать в себя и теоретическую основу, определяющую взаимосвязь практических решений с рассуждением», что обусловливает значимость конституционного контроля как способа теоретической аргументации законодательных решений <7>.

———————————

<7> См.: Алекси Р. Указ. соч. С. 116, 117.

Но дело в том, что всякий законотворческий процесс — это мотивационный процесс, даже если это не выражается как-то семиотически (формально). Внемотивационных законодательных актов не существует. Принятию того или иного законодательного акта всегда предшествует определенный законотворческий мотив, аргументирующий необходимость его принятия, издания. Воля законодателя как регулирующая сторона его сознания так или иначе проходит стадию мотивационной аргументации. Другое дело, что эта аргументация может быть весьма субъективной, ложной, не отражающей реальных общественных потребностей, интересов, что и определяет ценностную управленческую значимость конституционного контроля, которому присущ оценочный характер, и осуществляется он посредством толкования правовых нормативов на предмет их соответствия действующей Конституции.

Орган конституционного контроля не вправе решать что-либо за законодателя, вторгаться в его компетенцию. Конституционный контроль может лишь аргументированно предлагать нечто в порядке законодательной инициативы, но не законодательствовать. К тому же, а если конституционный контроль не прав в своем решении, отменяющем юридическую силу того или иного закона, как быть? Кто должен контролировать орган конституционного контроля?

Основная приоритетная функция конституционного контроля — толкование правовых нормативов с точки зрения их соответствия Конституции, что составляет, как справедливо подчеркивают ученые, «глубинную суть» этого контроля <8>. Решения органа конституционного контроля — это не источник права, как представляется порой <9>. Это оценочный стимулятор его нормативного развития, совершенствования.

———————————

<8> См.: Хабриева Т.Я. Толкование Конституции Российской Федерации: теория и практика. М., 1998. С. 5, 7, 8, 216, 226 и др.

<9> См.: Захаров В.В. Решения Конституционного Суда как источник конституционного права. М., 2006.

К сожалению, как верно констатируется, цельная, достаточно разработанная теория толкования Конституции не сложилась, нуждается в развитии <10>. В развитии нуждается и теория самого конституционного контроля как такового. В частности, практическая институциональная реализация его порождает потребность в теоретическом обосновании идеи предварительного конституционного контроля <11>, что своевременно упреждало бы законотворческие ошибки, ведущие к многочисленным, бесконечным нормативным поправкам, которые подрывают авторитет права как первичного регулятора социальных отношений <12>, более эффективно способствовало бы совершенствованию действующей системы законодательства, гарантированию конституционных прав граждан, укреплению правовой стабильности в обществе.

———————————

<10> См.: Хабриева Т.Я. Указ. соч. С. 5 — 8 и др.

<11> Идея эта имела хождение еще в XVIII в., т.е. в самый начальный период судебной институционализации конституционного контроля. В нашей стране предложения об учреждении предварительной проверки конституционности законопроектов вносились еще в 20-е годы XX в., затем и в более поздний советский период, что отмечено в рецензируемых очерках (2005, с. 24, 27, 50, 60 и др.).

<12> Хабриева Т.Я. Указ. соч. С. 6.

Еще одно замечание. Говоря о юристах, внесших определенный вклад в конструирование институциональной охраны Конституции, автор очерков наряду с другими юристами часто называет имя Н.В. Крыленко (2005, с. 5, 18, 30 — 31, 53, 63, 64, 66, 81, 121, 135, 139, 165, 192). Не надо забывать, какую «конституционность» отстаивал Крыленко, являясь в своих концептах последовательным выразителем тоталитарной партийной идеологии, культивировавшей волюнтаристское понимание права, перечеркнувшей жизненное различие между личным и общественным, прославившейся законодательным произволом, изощренными политическими репрессиями <13>.

———————————

<13> Подробнее об этом см.: Сырых В.М. Н.В. Крыленко — идеолог советского правосудия. М., 2003.