Становление основ процессуального права и судебных доказательств в России IX — XVI вв.

04-03-19 admin 0 comment

Глушаченко С.Б., Виноградов А.М.
История государства и права, 2009.


В статье анализируются судебные доказательства в России IX — XVI вв. В рассматриваемый период основанием судебного решения являлись не фактические данные, порожденные преступлением, а действия, позволявшие использовать их результаты не столько для установления вины или невиновности обвиняемого, сколько для выигрыша или поражения в споре.

С началом расслоения родового общества происходила имущественная и социальная дифференциация, что, естественно, приводило к резкому увеличению числа конфликтов. При их разрешении старые родовые формы разбирательства <1> не способны были удовлетворять требованиям времени и стали постепенно трансформироваться и вытесняться новыми. Эти процессы характерны и для Древней Руси вплоть до конца XIV — середины XV в. С одной стороны, правила судопроизводства сохраняли следы живучих обычаев родового строя, которые еще не были изжиты в раннефеодальном государстве <2>, с другой — появляется и значительно расширяется, усиливается государственное начало. И.Я. Фойницкий в этой связи писал: «История уголовного процесса начинается господством в нем частного начала… Мало-помалу выясняется и постепенно развивается публичное начало уголовного процесса; он становится делом общественным, государственным» <3>. По мнению М.Ф. Владимирского-Буданова, «в древнюю эпоху органы власти могут быть или частные, или государственные» <4>. К частной власти он относит: а) судебную власть главы семьи или рода, которая распространялась не только на членов семьи (рода), но и находила свое продолжение в лицах, зависимых от рода («челядь», холопы); б) судебную власть частных владельцев имений, основанную на жалованных грамотах с «вирами и продажами»; в) судебную власть общины «как обязанность соседей помогать обиженному». К государственной относит: а) судебную власть князя (государя), которая распространяется на всю территорию земли и может осуществляться как им лично, так и через проезжий суд или постоянных судебных чиновников, действующих от имени князя на так называемом княжьем дворе; б) судебную власть бояр; в) судебную власть вече, которая, так же как и власть князя, распространяется на всю территорию земли, но обсуждает в первую очередь нарушение прав всей земли в целом (например: земская или иная измена) <5>.

———————————

<1> Виноградов А.М. К вопросу о типологизации форм судебных доказательств в ранних обществах // Наука Кубани. 2002. N 1. С. 10 — 15.

<2> Юшков С.В. Общественно-политический строй и право Киевского государства. М., 1949. С. 512.

<3> Фойницкий И.Я. Курс уголовного судопроизводства (по 3-му изд.). Т. I. СПб., 1996. С. 14.

<4> Владимирский-Буданов М.Ф. Обзор истории русского права. Ростов-на-Дону, 1995. С. 581.

<5> Там же. С. 449 — 454, 581 — 583.

Безусловно, в указанной схеме заметны сферы пересечения (и даже столкновения) частного и государственного интересов и прежде всего общинных и вечевых, вечевых и княжеских судов. Первоначально это приводило к некоему противостоянию, затем — к компромиссу, т.е. к созданию сместных (совместных) судов, либо к складыванию более или менее определенной подсудности этих судов. Для разрешения таких споров вырабатывались «ряды» (договоры) между князем и вече более конкретного и подробного содержания, чем простое взаимное обещание (с началом христианской эпохи — «крестоцелование») «судить и рядить по правде». Так, на юге и юго-западе Руси, ввиду быстрого ослабления вечевой организации и более высокого положения князя, его связи с церковью, землевладельческим боярством и по ряду других причин — положение князя было более независимым, что и привело к складыванию самостоятельной княжеской судебной власти. На севере и северо-западе Руси (Новгород, Псков) договоры между князем и вече не только разграничивали, но и резко ограничивали как судебные функции в целом, так и подведомственность и подсудность князя <6>. Это особенно хорошо заметно на примерах правовых актов Новгорода и Пскова. Новгородская судная грамота отмечает: «А посаднику судити суд свой с намесники великого князя, по старине; а без намесников великого князя посаднику суда не кончати. А наместником великого князя и тиуном пересуд свой ведати по старине. А тысецкому судить свой суд» <7>. Псковская судная грамота (в редакции 1462 г.) указывает: «А князь и посадник на вечи суду не судять, судити им у князя на сенех, взираа в правду по крестному целованью» <8>.

———————————

<6> См.: Мартышкин О.В. Вольный Новгород. Общественно-политический строй и право феодальной республики. М., 1992; Рыбаков Б.А. Киевская Русь и русские княжества XII — XIII вв. М., 1959; Фроянов И.Я. Мятежный Новгород. Очерки истории государственности, социальной и политической борьбы конца IX — начала XIII столетия. СПб., 1992; Черепнин Л.В. Происхождение собрания грамот Новгорода с князьями XII — XV вв. // Исторические записки. N 19. С. 215 — 233; Янин В.Л. Проблемы социальной организации Новгородской республики // История СССР. 1970. N 1. С. 44 — 55.

<7> Российское законодательство X — XX веков: В 9 т. Т. 1. М., 1984. С. 304.

<8> Там же. С. 332.

Обратим внимание на основания правосудия в указанных новгородских и псковских судах — они разные. В Новгороде, для которого характерно разделение подсудности между княжескими судами и общинно-вечевыми органами суда, судопроизводство производится «по старине» даже в конце XV в. Но и ранее, в XIII в., в договорах Новгорода с князьями этот порядок соблюдался и отсылал к более ранним традициям, возможно, Русской Правды <9>. Исстари же территории Северо-Западной Руси были присущи формы правосудия как состязательного, так и обвинительного характера.

———————————

<9> Третья договорная грамота Новгорода с Великим князем Ярославом Ярославичем // История государства и права СССР (сборник документов). Ч. I. М., 1968. С. 94.

В Древней Руси сама заинтересованная (потерпевшая) сторона начинала и производила следствие, выступала инициатором возбуждения дела в суде, собирала и представляла суду доказательства, исполняла решение суда без участия представителей какой-либо власти. При таком характере процесса главное назначение суда вообще состоит в определении тех норм обычного права, которые подходили к данному конкретному случаю. Несколько иная задача стояла перед так называемым «княжим судом» (правда, судить об этом приходится преимущественно по аналогии с судебными обычаями германцев и западных славян). Древняя Русь придавала особое значение личному суду князя, так как усложнение и видоизменение в общественной жизни, что особенно активно происходило в городских центрах, создавало ряд новых правовых вопросов, не укладывающихся в прокрустово ложе норм обычного права. Случаи новые, сложные, неясные, при которых применение обычного права привело бы к неясности и (или) явной несправедливости, — вот область судебной деятельности князя, в которой он уже не связан (или слабо связан) в своих решениях с общинной традицией. Как видим, это judicium aequitatis, решение по справедливости, занимавшее важнейшее место в развитии «нового» права у всех народов. Этот фактор творчества нового права осуществлялся путем прецедентов, чем становились отдельные княжеские решения-приговоры.

Поводами к возбуждению процесса служили жалобы истцов, захват преступника на месте преступления, факт совершения преступления. Стороны в процессе именовались «истцами» или «суперниками», «сутяжниками», что показывает отсутствие процессуальных преимуществ и для истца, и для ответчика. Стороны (по общему порядку) — частные лица, что подразумевает не физическое лицо, а правообладателя — семью, род, общину. Заметим, что и ответственность по правонарушениям несла сторона, представленная теми же лицами. Суровые наказания за такие тяжкие правонарушения, как убийство, часто возлагаемые по принципу круговой поруки на «весь мир» (всю общину), приводили при каждом иске целые толпы родственников и соседей как с одной, так и с другой стороны. Ибн-Руст пишет: «На борьбу эту родственники обоих тяжущихся сторон приходят вооруженными и становятся. Тогда соперники вступают в бой» <10>. В Новгороде стороны приводили с собой толпы приятелей (совершали «наводку») и тем парализовали действие судов. «Позднее… — замечает М.Ф. Владимирский-Буданов, — чем богаче был истец или ответчик, тем большей свитой являлся он на суд, наводя ужас на судей и противника» <11>.

———————————

<10> Абу-Али-Ахмед Бен-Омар Ибн-Руст. Книга драгоценных ожерелий // История государства и права СССР (сборник документов). Ч. I. М., 1968. С. 33 — 34.

<11> Владимирский-Буданов М.Ф. Указ. соч. С. 585.

Судебный процесс вели сами стороны, которые по собственной инициативе осуществляли досудебные и некоторые судебные действия. В числе таких действий Русская Правда упоминает «заклич», «свод», «гонение следа» и др. <12>. «Суд есть борьба сторон перед судьей. То, что мы ныне называли судебными доказательствами, в то время было средствами сторон; суд лишь регулировал и уравнивал эти средства», — писал М.Ф. Владимирский-Буданов <13>.

———————————

<12> См.: ст. ст. 32, 35 — 39, 77 Русской Правды (пространная редакция) // Российское законодательство X — XX веков: В 9 т. Т. 1. М., 1984. С. 66 — 69.

<13> Владимирский-Буданов М.Ф. Указ. соч. С. 590.

В качестве доказательств в период от Русской Правды до Судебника 1497 г. выступали: ордалии (судебные испытания), судебный поединок («поле»), присяга («рота»), жребий, свидетельские показания (показания «видоков» и «послухов»), вещественные доказательства («поличное» и документы). Очевидно, что нет необходимости рассматривать первые четыре вида доказательств как традиционные и являющиеся продолжением общинного существования.

Новым в судебной практике становится довольно точная (сравнительно с предшествующим периодом) и формально установленная в правовых актах позиция свидетелей <14>. Свидетельские показания по Русской Правде представлены показаниями видоков и послухов (ст. 2 краткой редакции <15> и ст. ст. 17, 29, 66, 107 пространной редакции <16>). Термин «видок» (свидетель) встречается и у А.Х. Востокова: «…а будет има бой, а видока не будет, ити има роте по своей вере» <17>; и в Словаре церковно-славянского и русского языка приведено выражение: «Что ты запираешься? Есть на то видоки» <18>. «Видок», по В.И. Далю, «видец, видитель, притомный, бытчик или самовидец-очевидец, свидетель». В то же время под этим термином понимается и «тот, кто много видел, бывалый, опытный человек» <19>. Обращение к этимологии русского языка позволяет увидеть еще одну грань понятия «видок». Это «предсказатель, прорицатель, отгадчик; далеко видящий вперед, прозорливый человек» <20>, что подчеркивает связь этого понятия с трансцендентальными знаниями, мистикой и традиционной древней общинной жизнью. Внимательное изучение статей Русской Правды о «видоках» и «послухах» дает возможность сделать следующие выводы:

———————————

<14> Виноградов А.М. О некоторых аспектах исследования ранних правовых форм и процедур разрешения конфликтов в догосударственный период // Наука Кубани. 2000. N 7. С. 40 — 44.

<15> Русская Правда. Краткая редакция // Российское законодательство X — XX веков: В 9 т. Т. 1. М., 1984. С. 47.

<16> Русская Правда. Пространная редакция // Там же. С. 65, 69, 71.

<17> Описание русских и славянских рукописей Румянцевского музеума. СПб., 1842, С. 327.

<18> Словарь церковно-славянского и русского языка. Т. I. СПб., 1847. С. 125.

<19> Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка. М., 1998. Статья «Видеть».

<20> Там же. Статья «Вещь».

1) в Русской Правде можно уловить различие между свидетелями о существовании или несуществовании известного факта (testes de visu et de auditu, testificatio de veritate) и свидетелями о доброй славе ответчика (testes de credulitate);

2) первые выступают в Русской Правде под именем видоков и послухов, вторые — только под именем послухов;

3) при безразличном употреблении того и другого термина наблюдается поглощение «видока» термином «послух».

Видоки, как и послухи в смысле testes de Veritate, нигде не выступают в цифре большей, чем два; иногда же закон умалчивает об их числе, подразумевая, может быть, ту же цифру два. Иногда видоки выступают в Русской Правде без употребления самого термина, а в словах «людье вылезуть» (ст. ст. 29, 66, 68, 105, дополнение) или «выведеть свободна мужа два» (ст. ст. 31, 37, 47; из ст. 31 видно также, что показание двух свободных мужей могло быть заменено показанием одного мытника — должностного лица на торгу). В некоторых случаях видоки, став на суде, не только показывают «слово противу слова» (ст. 29, ст. дополнительная «О мужи кровави»), но и «идут на роту» (ст. ст. 31, 37, 47). Видоками могут быть только «свободные мужи» (ст. ст. 85, 87), и лишь в случае крайней нужды закон дозволял сослаться на боярского тиуна, а в небольшом процессе — также на закупа. «Тяже все судять послухи свободными», — гласит Русская Правда (ст. 85) и только допускает по словам холопа начать процесс, а не постановить приговор, основываясь на свидетельстве холопа. Наряду с послухами, как простыми свидетелями гражданских сделок (займа и купли-продажи), Русская Правда знает послухов в смысле понятых (ст. 77 «не будеть ли татя… то по следу женуть… а след гнати с чюжими людми, а с послухи»). С достаточной вероятностью можно предполагать, что женщина при действии Русской Правды не выступала на суде в качестве видока <21>.

———————————

<21> Пахман С.В. О судебных доказательствах по древнему русскому праву. М., 1851. С. 78 — 91.

К XV в. институт «послушества» значительно развивается (правда, из правовых актов практически полностью исчезает термин «видок»). Уже Новгородская судная грамота содержала большее количество статей, посвященных свидетелям (например, ст. ст. 19, 22, 23, 35 и др.), но самое главное — изменяется содержание. Так, ст. 19 указывает: «А ответчику с послухом на учане крест целовать», обязывая свидетеля приносить присягу; ст. 22 гласит: «А послуху на послуха не быть… а холоп на холопа послух», устанавливая, таким образом, порядок оценки свидетельских показаний; ст. ст. 23 и 35 — определяют порядок вызова свидетелей на суд и оплаты действий различных должностных лиц, в функции которых входили: привод в суд, вызов свидетелей и сторон и т.п. <22>.

———————————

<22> См.: Новгородская судная грамота // Российское законодательство X — XX веков: В 9 т. Т. 1. М., 1984. С. 300 — 320.

Значительно возрастает интерес правоприменителя к свидетельским показаниям в Псковской судной грамоте. В ней выделяется целый блок статей процессуального характера (ст. ст. 20 — 27), в которых центральное место отводится послухам. Послух в процессе играет активную роль: свои показания он должен защищать в поединке (ст. 20), при этом указывается — обязательно послуху, а не истцу (ст. 117); совпадение показаний свидетеля и истца может привести и к выигрышу дела (ст. 22), и, наоборот, неявка в суд или противоречивость показаний свидетеля приводила к проигрышу (ст. 23) <23>.

———————————

<23> Псковская судная грамота // Там же. С. 333 — 334.

К концу описываемой эпохи происходит переворот в системе доказательств: суд пересматривает свое отношение к вещественным доказательствам. Однако это уже не видимость доказательства, как в предшествующую общинную эпоху, в которой уделялось большее внимание не самой конкретной вещи, а личности представляющего такое вещественное доказательство. С другой стороны, гораздо меньшее (чем ранее) значение придавалось отношениям, которые символизируют данный предмет, а не самому предмету как таковому. Под поличным понимался похищенный предмет, захваченный в руках совершителя преступления. По древнему русскому праву лицо, захваченное с поличным, имело право доказывать, что предмет этот перешел к нему законным путем; тогда разыскивали похитителя путем расспроса всех лиц, имевших поличное в своих руках. Хозяин похищенного имущества мог убить вора, задержанного с поличным, если тот противился задержанию. По мнению Н.С. Таганцева, поличное определяло и corpus delicti (состав преступления), который имел процессуальное значение, и в материальное уголовное право оно перешло в полном объеме только в конце XVIII столетия <24>.

———————————

<24> Таганцев Н.С. Лекции по русскому уголовному праву. Вып. I — XV. СПб., 1895. С. 381.

И еще одно существенное изменение, которое предопределяло будущее развитие доказательственного права да и уголовного процесса в целом: в суд представляются письменные доказательства (акты), которые прежде решались послухами. Конечно, пока это в большей части иски, возникающие из договоров, тяжб о недвижимом имуществе, но именно здесь начинают отрабатываться процедуры и механизмы использования письменных доказательств. К числу письменных доказательств суд относил: неформальные — «доски»; формальные — «записи». Доски — старинные русские записи и акты, преимущественно означавшие долговое заемное обязательство. Названы эти записи досками потому, что в XII — XIII вв. они нередко писались на деревянных досках. Доски делились на простые (без заклада) и закладные. По простым доскам совершался заем не выше 1 руб.; для большей суммы нужен был заклад (платья, доспехи, лошадь и др.). Хотя закладная доска считалась актом бесспорным, но не освобождала от присяги (ст. ст. 19, 28 — 31, 75 и др. Псковской судной грамоты) <25>. Запись в древнерусской юридической терминологии — слово, имеющее то же значение, что термины «грамота», «память», «выпись» и пр., и во всяком случае означало подлинный акт, на котором были и подписи контрагентов. По судным грамотам запись делалась в нескольких экземплярах, а копии сохранялись в государственном архиве. И доски, и записи встречаются неоднократно в правовых актах конца XIV — начала XV в. Однако нет четкого разграничения между ними, и они могли восприниматься и как частные правовые акты (займы, кабалы и т.п.).

———————————

<25> См.: Псковская судная грамота. Указ. соч. С. 333, 334, 338.

В эпоху Русской Правды (до середины XV в.) уголовный и гражданский процесс не различались. Все описанное выше дает понятие о судебном процессе как о тяжбе сторон перед князем или поставленными им судьями, независимо от предмета спора, и его можно назвать частноисковым обвинительного типа, так как судебный спор решался лишь по тем доказательствам, которые представлены истцом-обвинителем и ответчиком-обвиняемым. Можно сказать, что каждый «иск» являлся, в сущности, «обвинением»: всякое притязание носило деликтный характер. Процесс в древнюю эпоху как начинается, ведется, так и оканчивается силами самих сторон. Решение суда было устным, а в конце периода приобрело форму грамоты. Обвиненный выдается правой стороне для удовлетворения ее. Отметим, что положениями Русской Правды, Новгородской и Псковской судных грамот не исчерпываются сведения о судопроизводстве данной эпохи. Несомненно, что в делах о преступлениях, наиболее затрагивающих княжеские интересы, власть применяла более активные формы производства. Как известно из рассказа летописца, еще Владимир Святославович ввел по совету епископства смертную казнь за убийство, носившее разбойный характер. Несомненно, что отыскание в таких случаях преступников требовало розыскных действий со стороны княжеских агентов. Замена смертной казни по настоянию бояр Владимира денежными дарами, идущими в княжескую казну, не упраздняла сама по себе розыскных действий власти, заинтересованной в раскрытии преступлений.

О системе доказательств обвинительного процесса можно говорить лишь с определенными оговорками, поскольку основанием судебного решения являлись не фактические данные, порожденные преступлением, а действия, позволявшие использовать их результаты не столько для установления вины или невиновности обвиняемого, сколько для выигрыша или поражения в споре. «Так совершается постепенный переход от свободы внутреннего убеждения — при ограниченном круге доказательств — древнего народного суда к внешней задаче суда феодального, которая характеризуется отсутствием, или вернее, ненадобностью внутреннего убеждения в виновности или невиновности подсудимого. Вместо суда человеческого этот вопрос решает суд Божий, выражающийся в наличности или отсутствии несомненных признаков виновности, состоящих в следах ожогов, в победе противника во время «поля» и т.д.», — к такому выводу пришел А.Ф. Кони <26>, и с ним трудно не согласиться. Определяя, на чьей стороне истина, суд не исследует вину и не основывает своего приговора на сопоставлении и взвешивании внутренней силы доказательств.

———————————

<26> Кони А.Ф. Собрание сочинений: В 8 т. Т. 4. М., 1967. С. 318.

Складывание и оформление Русского (Московского) централизованного государства существенно изменяет как состав судебных властей, так и процесс судопроизводства, что нашло отражение в новых правовых актах этого периода <27>. К середине периода выделяются следующие группы органов судебной власти:

———————————

<27> Общероссийские Судебники 1497, 1550, 1649 гг.

1) государственные суды (центральные и местные) (суд великого князя (с 1547 г. — царя); суд Боярской думы (до 1547 г. — совместно с великим князем, затем — самостоятельный); суды приказов (начиная приблизительно с 1530-х гг. <28>); суды наместников и волостелей (приблизительно до 1555 г.); суды губных старост (с 1555 г.); суды воевод (с начала XVII в.);

———————————

<28> В 30 — 50-х годах XVI в. образуются самые ранние из приказов, такие как Разбойный (образован в 1539 г.), Холопий (образован в 1549 г.) и др.

2) сословные и корпоративные суды (духовные суды; суды стрелецких, казачьих, кабацких и др. голов);

3) вотчинные суды (дворцовый вотчинный суд; монастырский вотчинный суд; суды светских вотчинников).

В указанной структуре обращают на себя внимание следующее. Общинные суды («суды веча») или практически отсутствуют, или роль их минимизирована, или намеренно замалчиваются властью, что, однако, не исключало участие населения в судах. При господстве в Русском государстве (XV — XVII вв.) территориальной подсудности неизбежны были конфликты, столкновение подсудностей, что приводило к образованию новых, совместных судов, действовавших обычно по установленным государством процессуальным правилам. Естественно, что при таких условиях в XV в. единство процесса разрушается: образуется различие между «судом» (обвинительным процессом) и «розыском» (следственным процессом). Отечественная правовая наука уделила немалое внимание проблемам становления и обособления этих форм <29>.

———————————

<29> См.: Фойницкий И.Я. Указ. соч.; Розин Н.Н. Уголовное судопроизводство. Петроград, 1916; Случевский В.К. Учебник русского уголовного процесса. Судоустройство-судопроизводство. СПб., 1910; Тальберг Д.Г. Русское уголовное судопроизводство. Т. I. Киев, 1889. С. 22 — 27; Юшков С.В. История государства и права СССР. Ч. 1. М., 1950. С. 18 — 20; Чельцов-Бебутов М.А. Курс уголовно-процессуального права. Очерки по истории суда и уголовного процесса в рабовладельческих, феодальных и буржуазных государствах. СПб., 1995. С. 647 — 656.

Правовые начала как обвинительного, так и розыскного процесса были сформулированы в Судебниках 1497 и 1550 гг. Судебники содержат еще много черт, сходных с правом, установленным еще во времена Русской Правды, но очевидно, что сделан был и значительный шаг вперед. По мнению С.В. Юшкова, в Московском великом княжестве, вероятно, существовал и до Судебника 1497 г. сборник правил о судопроизводстве, применявшийся в центральных судебных учреждениях и, весьма возможно, в тех областях, которые не получили уставных грамот. Этот сборник должен был включать в себя «…по крайней мере исчисление пошлин и сборов, следуемых с тяжущихся в пользу судей и в пользу второстепенных органов, а также сборов, взимавшихся при выдаче различного рода официальных актов» <30>. Исследуя русские феодальные архивы XIV — XV вв., Л.В. Черепнин уточняет это предположение и приходит к выводу, что около 1491 г. был составлен московский сборник, воспринявший некоторые местные, особенно звенигородские, правовые нормы и являвшийся руководством для разбора в суде поземельных дел <31>.

———————————

<30> Юшков С.В. Судебник 1497 года. К внешней истории памятника // Ученые записки Саратовского госуниверситета. Т. V. Вып. 3. Саратов, 1926. С. 7.

<31> Черепнин Л.В. Русские феодальные архивы XIV — XV вв. Ч. I. М., 1951. С. 381.

Интересны в этом отношении и свидетельства иностранных дипломатов и путешественников, побывавших в России в XV — XVI вв. и характеризовавших русское право как самобытное и обладающее определенным единством. Так, Павел Иовий Новокомский говорил о простоте законов по Судебнику 1497 г. <32>; Ричард Ченслер, находившийся при Московском дворе в 1553 — 1554 гг., отмечал преимущество русского законодательства перед английским уже до Судебника 1550 г. Он особенно одобрял установленное Судебником право каждого обиженного на непосредственное обращение в суд, а также то, что, в отличие от многочисленных английских статутов, русские законы были кодифицированы <33>. Это, кстати, выгодно отличало русское право XV — XVI вв. от права ряда западноевропейских стран. В Германии, где процесс централизации затянулся, право состояло из многочисленных местных обычаев, и большинство юридических вопросов, решаемых на основе неписаного права, надо было «находить» для каждого отдельного случая. Отсутствие единого права характерно и для Австрии, где до конца XVIII в. использовались местные законодательные акты, в значительной степени копировавшие германские уголовные законы. Только в 1533 г. во Франции была предпринята попытка создания единого законодательного акта <34>. Заслуживает внимания предположение Л.В. Черепнина, что при принятии в 1532 г. в Германии «Каролины» был использован опыт кодификации русского права, поскольку первым лицом, сообщившим Западу о существовании Судебника 1497 г., был посол германского императора С. Герберштейн. Кодификационные работы приобрели особый размах вскоре после его возвращения из Москвы <35>.

———————————

<32> Павел Иовий Новокомский. Книга о московитском посольстве / Под ред. А.И. Малеина. СПб., 1908. С. 271.

<33> Английские путешественники в Московском государстве в XVI в. / Пер. с англ. Ю.В. Готье. М., 1937. С. 62.

<34> Виноградов П.Г. Римское право в средневековой Европе. М., 1910. С. 42 — 60, 75 — 95.

<35> Черепнин Л.В. Русские феодальные архивы XIV — XV вв. Ч. II. М., 1951. С. 385.

Проводя доскональное сопоставление всего предшествовавшего законодательства с текстом Судебника 1497 г., С.В. Юшков пришел к выводу, что только в 27 статьях Судебника можно найти следы непосредственного влияния каких-либо известных нам юридических памятников или норм обычного права (12 статей из уставных грамот, 11 из Псковской судной грамоты, две статьи из Русской Правды (ст. 55 Судебника о займах и ст. 66 о холопах) и 2 статьи из норм обычного права). Но и при заимствовании из старых источников нормы права перерабатывались применительно к изменениям в социально-экономическом строе. Сорок статей, т.е. около 3/5 всего состава Судебника, не имеют какой-либо связи с дошедшими до нас памятниками. По мнению С.В. Юшкова, далеко не все его статьи осуществлялись на практике. Часть их оставалась программой, пожеланием, для реализации которой требовалось время <36>. Именно поэтому Судебник 1497 г. был положен в основу царского Судебника 1550 г. Роль и значение Судебника 1497 г. особенно возрастают в свете новейших исследований Л.В. Черепнина, И.И. Смирнова и Б.А. Романова, доказывающих отсутствие промежуточного памятника права — Судебника Василия III <37>.

———————————

<36> Юшков С.В. Указ. соч. С. 44 — 45.

<37> Российское законодательство X — XX веков: В 9 т. Т. 2. М., 1985. С. 48 — 49.

Судебник 1497 г. определял, а Судебник 1550 г. конкретизировал некоторые новые положения обвинительного процесса:

1) расширялся круг лиц, участвующих в процессе (ст. 49 Судебника 1497 г. <38> и аналогично — ст. ст. 17, 19 Судебника 1550 г. <39>);

———————————

<38> Судебник великого князя Ивана Васильевича III 1497 г. // Там же. С. 54 — 97.

<39> Судебник царя Иоанна Васильевича IV 1550 г. // Там же. С. 97 — 174.

2) сторонам предоставлялось право выставлять за себя наймитов (ст. 52 Судебника 1497 г.);

3) вводилась солидарная и долевая ответственность;

4) впервые рассматривается возможность регрессного иска (дьяка к подьячему) при определенных обстоятельствах, что подталкивало чиновников требовать от истцов документы (ст. 26 Судебника 1497 г., ст. ст. 3, 31, 49 Судебника 1550 г.);

5) допускалась отсрочка явки в суд (ст. 26 Судебника 1497 г., ст. ст. 3, 31, 49 Судебника 1550 г.), неявка истца влекла за собой прекращение дела (ст. 27 Судебника 1497 г., ст. ст. 20, 21, 41, 44 Судебника 1550 г.) и др.

Все это значительно усложняло ведение дела и несколько изменяло положение и значение отдельных видов доказательств в процессе. Судебник 1497 г. представляет довольно развернутую систему доказательств, представленных: показаниями свидетелей — «послушеством»; судами Божьими («полем»; «крестным целованием», жребием); письменными актами. Судебник 1497 г, в отличие от Русской Правды, называя свидетелей «послухами», определяет послуха как свидетеля факта, очевидца: «а послухом не видев не послушествовати» (ст. 67 Судебника) <40>. Послухами могли быть и холопы, но показания свидетелей расценивались по их социальной принадлежности. «Свидетельство одного человека из благородного сословия, — отмечал Герберштейн, — значит более, чем свидетельство многих людей низкаго состояния» <41>. Явка послухов в суд была обязательной. В случае неявки иск и все убытки и пошлины перекладывались на послуха (ст. 50 Судебника 1497 г., ст. 18 Судебника 1550 г.). Неподтверждение послухом обстоятельств, приведенных истцом, лишало истца права на удовлетворение иска (ст. 51 Судебника 1497 г., ст. 15 Судебника 1550 г.). Ложные показания послуха влекли за собой обязанности уплаты послухом стороне суммы иска и всех понесенных ею убытков (ст. 67 Судебника 1497 г.).

———————————

<40> Судебник великого князя Ивана Васильевича III 1497 г. // Там же. С. 62.

<41> Записки о Московии барона Герберштейна // Россия XVI в. Воспоминания иностранцев (Популярная историческая библиотека). Смоленск: Русич, 2003. С. 213.

«Поле» как доказательство правоты еще довольно распространено во время Судебников 1497 и 1550 гг., но допускалось только по личным искам, таким как: бой, заем, поджог, душегубство, разбой, татьба (ст. ст. 4 — 7, 48, 68 Судебника 1497 г., ст. ст. 11 — 16, 62 Судебника 1550 г.), т.е. по вопросам, прямо (!) не затрагивающим интересы государства. Процедура поединка своеобразно описана у С. Герберштейна. По его же свидетельству, «полем» могли заменяться свидетельские показания <42>, что подтверждается ст. 48 Судебника 1497 г.

———————————

<42> Там же. С. 212.

Присяга (крестное целование), так же как и «поле», применялась при отсутствии других более достоверных видов доказательств в исках с ценой более 1 руб. для лиц совершеннолетних и целовавших крест не более двух раз в жизни. Форма присяги была обставлена с особой торжественностью, и присягали сначала в одной назначенной для этого церкви Николы Старого на деревянном кресте в Москве, затем — в приказах, но в присутствии дворян, целовальников и подьячих, а с изданием указа от 19 декабря 1673 г. — в Архангельском соборе Московского Кремля <43>. Вопрос о том, кому приносить присягу («крестное целование») — истцу или ответчику, решался жребием. Как самостоятельное доказательство жребий в Судебнике не упоминается.

———————————

<43> Владимирский-Буданов М.Ф. Указ. соч. С. 607.

О письменных доказательствах известно довольно мало. Очевидно, что они признавались в суде. Однако Судебники 1497 и 1550 гг. не дают ни точного перечня, ни требований, предъявляемых к их подлинности, ни способов применения в разбирательстве. По мнению И.Д. Беляева, суд сам определял в позитивном или негативном смысле использование письменных документов и актов как доказательств <44>. Условно письменные доказательства этого периода можно подразделить на две группы: договорные документы (акты), заключенные сторонами, — заемные и служилые кабалы, рядные, купчие, закладные, духовные грамоты; официальные акты, выдававшиеся от имени государства, — жалованные грамоты, межевые акты, судебные решения: «полные», «докладные», «беглые» и «правые» грамоты. Общая форма всех древних актов одинакова. В случаях споров по договорным актам эти документы должны были подтверждаться свидетелями, а при отсутствии последних — «полем» (ст. 48 Судебника 1497 г.). Несколько иное значение имели официальные акты, хотя и требовали их подтверждения, особенно «правые» и «беглые» грамоты (ст. ст. 15 — 23, 40 и др. Судебника 1497 г., ст. ст. 63, 66, 67 Судебника 1550 г.). По окончании состязания сторон, т.е. представления ими доказательств, судья выносил решение, которое определяло права и обязанности сторон и устанавливало взыскания в пользу выигравшего дело.

———————————

<44> Беляев И.Д. История русского законодательства. М., 1999. С. 451.

Централизация Русского государства, победа над феодальной раздробленностью существенно изменяют государственную машину и, в частности, судебные органы. Суд постепенно отходит от частных начал и обвинительно-состязательного процесса к публичному интересу и «розыску», что не означает полного отказа от частных начал. М.В. Владимирский-Буданов считал, что «до Петра Великого вообще надо признать еще состязательные формы процесса общим явлением, а следственные — исключением» <45>. Еще дальше пошел М.А. Чельцов, говоривший о «последних остатках состязательного процесса (старинного «суда»)», которые, по его словам, «исчезают при Петре I» <46>.

———————————

<45> Владимирский-Буданов М.Ф. Указ. соч. С. 640.

<46> Чельцов-Бебутов М.А. Уголовный процесс. М., 1948. С. 89.

Не следует также забывать не только то, что и в XVI в. суд не был отделен от администрации, но и то, что продолжали действовать церковный и вотчинный суды <47>. Тем не менее расширение сферы применения розыскного процесса приводит к трансформации всей системы судебных доказательств. Во-первых, значительно ослабляется значение сакральных (трансцендентных) доказательств, характерных для догосударственного и раннегосударственного периодов. Во-вторых, пересматривается, в сторону усиления значения, отношение суда к вещественным доказательствам, которые начинают доминировать не только в новом, розыскном процессе, но и в традиционном — обвинительно-состязательном. В-третьих, начинают отрабатываться процедуры и механизмы использования в суде письменных доказательств (договорных и официальных документов).

———————————

<47> См.: Сыромятников Б.И. Очерк истории суда в древней и новой России // Судебная реформа. Т. I. М., 1915.