Пределы допустимой защиты

04-03-19 admin 0 comment

Зеленин С.
Российская юстиция, 1998.


С. Зеленин, судья Тульского областного суда.

Поводом для размышления над проблемой, поставленной в заголовок материала, послужила выдержка из обзора судебной практики Верховного Суда Российской Федерации за второе полугодие 1997 года по делу Незнамова (Бюллетень Верховного Суда РФ. 1998. N 4. С. 15):

«Заведомо ложные показания подозреваемого о совершении преступления другим лицом заведомо ложный донос не образует, поскольку были даны с целью уклониться от уголовной ответственности и являлись способом защиты от обвинения. Приговор по ч. 2 ст. 306 УК РФ отменен, и дело прекращено за отсутствием состава преступления».

Казалось бы, не должно возникать сомнений в том, что Верховным Судом сделан очередной шаг в формировании практики наиболее полного обеспечения обвиняемому (подозреваемому) права на защиту, что соответствует как общим принципам уже сформировавшегося понимания этого вопроса в российском уголовном процессе, так и тенденциям его развития.

Однако естествен и вопрос о том, всякое ли действие, предпринятое обвиняемым или подозреваемым с целью защиты от предъявленного обвинения (возникшего подозрения), является правомерным?

Для того чтобы разобраться в конкретном примере и проблеме в целом, поставим сначала вопрос более узко: предусматривает ли ст. 306 УК РФ обстоятельства, не позволяющие применить ее в данном случае, исключающие основания уголовной ответственности для реальной ситуации?

В первую очередь заметим, что заведомо ложные показания подозреваемого сами по себе не потому не влекут уголовной ответственности, что даны с определенной целью, а потому, что в соответствующей статье (ст. 307 УК РФ) предусмотрен специальный субъект — категория, не подлежащая расширительному толкованию. Лишь свидетель и потерпевший подлежат привлечению к ответственности за ложь в процессе. Следовательно, подозреваемый и обвиняемый вправе давать по делу любые показания либо отказаться от их дачи в целях осуществления своей защиты.

Но действительно ли любые? В рассматриваемых обстоятельствах частным случаем таких показаний является заведомо ложный донос. А ответственность за него, как видно из диспозиции ст. 306 УК РФ, не ставится в зависимость от субъекта преступления — и в этом принципиальное различие этих норм.

По общему правилу, в случае коллизии общей и частной норм действует последняя. Следовательно, если подозреваемый обвиняет в совершении преступления другое лицо, тогда начинает действовать частная норма и нет оснований выводить обвиняемого из круга лиц, подлежащих ответственности за действия, предусмотренные ею. Значит, законодатель не предусмотрел исключений из сформулированного в ст. 307 УК РФ запрета по субъекту.

По объективной стороне заведомо ложный донос — сообщение о преступлении в орган, имеющий право возбудить уголовное дело, причем форма этого сообщения значения не имеет. В качестве примеров можно привести следующие случаи.

Из определения Судебной коллегии по уголовным делам Верховного Суда Российской Федерации от 24 июля 1996 г. видно, что Ф. обоснованно осужден по ч. 1 ст. 180 УК РСФСР и признан виновным в том, что, пытаясь скрыть совершенное преступление (наезд на ребенка) с целью уклонения от уголовной ответственности, умышленно оставил свой мотоцикл возле одного из гаражей, после чего обратился с официальным заявлением в ОВД о якобы имевшем место факте угона его мотоцикла.

Подлежит ответственности за ложный донос обвиняемый в убийстве, если сообщает суду о применении к нему незаконных методов ведения предварительного расследования.

Значит, при одном и том же мотиве — стремлении избежать ответственности за совершенное преступление — способ, внешнее оформление доноса как сообщения может быть разным: от заблаговременного инициативного обращения в милицию еще до подозрения о причастности данного конкретного лица до показаний в суде о незаконных методах ведения следствия.

Поэтому говорить о том, что в рассматриваемом примере существенным моментом является то, что заведомо ложное сообщение содержалось в показаниях подозреваемого, а потому само это заведомо ложное сообщение не может быть расценено как донос, — неверно.

Субъективная сторона (а именно она приведена в обзоре Верховного Суда как обстоятельство, исключающее уголовную ответственность) совершенного Незнамовым деяния характеризуется прямым умыслом, мотивом является защита от предъявленного обвинения, а целью — уклонение от уголовной ответственности за совершенное преступление.

Обратившись к закону, видим, что мотив совершения преступления, предусмотренного ст. 306 УК РФ, в диспозиции не указан. Следовательно, он не может, с одной стороны, являться специальным, каким-то одним, а с другой стороны, конкретный мотив не может исключать наступление ответственности, кроме случаев, предусмотренных Общей частью УК. Иначе говоря, мотив совершения данного преступления может быть любым и для наступления ответственности значения не имеет.

Таким образом, видно, что действующий уголовный закон не предусматривает исключений из оснований уголовной ответственности (ст. 8 УК РФ) для описанного в обзоре практики Верховного Суда примера.

Возможные доводы о вынужденности заведомо ложного доноса, ссылки на необходимость применения норм УК о крайней необходимости, думается, не могут быть признаны основательными.

Назвать задержание подозреваемого или предъявление обвинения ситуацией крайней необходимости нельзя, поскольку указанные процессуальные действия, будучи совершенными в соответствии с законом, не являются опасностью по смыслу, придаваемому ей в ст. 39 УК РФ. Кроме того, эта опасность подлежит устранению в порядке, предусмотренном уголовно — процессуальным законом, а не путем причинения вреда третьим лицам.

Следовательно, Верховный Суд РФ не имел уголовно — правовых оснований для прекращения дела. Тогда, возможно, ответ на вопрос об основаниях принятия такого решения надо искать в процессуальных нормах, точнее, большей частью в духе, смысле уголовно — процессуального закона.

Попробуем понять этот смысл и мы, поставив вопрос от обратного: предусмотрено ли законодательное регулирование права на защиту, введены ли для него какие-либо ограничения или же всякое действие, совершенное в интересах защиты от предъявленного обвинения (подозрения), является правомерным. Вопрос не праздный, имеющий как общетеоретическое значение, так и непосредственно практическое, затрагивающее интересы широкого круга лиц. В целом его можно было бы назвать пределами допустимой защиты и сформулировать основное спорное положение таким образом: что можно и чего нельзя делать, осуществляя защиту. Предпосылки для постановки этого вопроса состоят в том, что защита может осуществляться множеством самых различных способов, набор которых различен по каждому конкретному делу, а выбор зависит от обвиняемого.

Ответ на вопрос о пределах защиты и будет той мерой, которая поможет безошибочно определять в каждом конкретном случае, правомерно ли осуществляется защита или действия защищающегося должны быть признаны неприемлемыми, а возможно, и наказуемыми.

Между тем ответ на него в достаточно четкой форме дан законодателем: ст. 46 УПК РСФСР гласит, что обвиняемый вправе «защищать свои права и законные интересы любыми… средствами и способами, не противоречащими закону». Аналогичное положение закреплено и применительно к правам защитника в ч. 2 ст. 51 УПК РСФСР.

Эти нормы являются уголовно — процессуальным выражением общеправового принципа (ч. 2 ст. 45 Конституции Российской Федерации): каждый вправе защищать свои права и свободы всеми способами, не запрещенными законом. Конституционный уровень этого правила делает его универсальным, относящимся к защите как процессуальной функции вообще, независимо от того, кто и в какой стадии процесса ее осуществляет.

Заметим, что в толковании норм Уголовно — процессуального кодекса об ограничении права на защиту (точнее, имеется в виду не ограничение самого права, а установление пределов его осуществления) мы не сможем обойтись без конституционных норм, поскольку основные положения, составляющие понятие права на защиту в уголовном процессе, сформулированы именно в Конституции. Причем речь идет не только о провозглашении этих прав (гл. 20), но и признании их высшей ценностью, а их защиту — обязанностью государства (ст. 2).

Рассмотрим приведенное положение ст. 46 УПК подробнее. Буквальное толкование этой нормы прежде всего свидетельствует о том, что ограничивать способы защиты может только законодатель.

Ведомственные, подзаконные акты или неписаные правила общественного поведения не могут выступать в качестве регулятора этих отношений. И здесь важно не существо запрета, а лишь его форма. Потому что нормы, изначально существовавшие как морально — нравственные и отражавшие представления об определенном образе поведения и взаимоотношений в обществе, будучи запечатленными в законодательном виде, являются запретами по смыслу, придаваемому им ст. 49 УПК.

Отметим в связи с этим, что сформулированный в ч. 3 ст. 17 Конституции Российской Федерации принцип: «Осуществление прав и свобод человека и гражданина не должно нарушать права и свободы других лиц» есть отражение в законе давно сложившихся этических представлений о том, что член общества не должен относиться к другим так, как не хотел бы, чтобы относились к нему. Будучи конституционный нормой прямого действия, это правило в самой общей, фундаментальной форме обосновывает необходимость ограничения права на защиту.

Итак, ясно, что право на защиту имеет свои пределы и первый вывод, касающийся этих границ, — их законодательный уровень. Из этого следует, что запрещенные законом действия, будучи предприняты с целью защиты от предъявленного обвинения, не могут быть признаны правомерными и влекут применение санкционированных государством мер принуждения. Ясно, что мотив нарушения требований закона и цель осуществления (или подготовки) защиты не имеют значения для наступления ответственности в данном случае.

Ограничение прав может иметь форму не только прямого запрета, но и сформулированного диспозицией описания деяния, признаваемого правонарушением.

Действующий УК содержит запрет побега из-под ареста или из-под стражи, совершенного лицом, находящимся в предварительном заключении (ст. 313 УК РФ), уклонения от отбывания лишения свободы (ст. 314 УК РФ), совершенного, например, с целью личной подачи надзорной жалобы на необоснованное осуждение, т.е. с целью защиты, подкупа или принуждения к даче показаний или уклонения от дачи показаний либо к неправильному переводу (ст. 309 УК РФ) с целью создания защитительной версии, иных, перечисленных в ст. ст. 295 — 298 УК РФ, действий в отношении лиц, осуществляющих правосудие. Все эти действия могут иметь своим мотивом защиту по уголовному делу.

К этому перечню следует причислить также ст. 306 УК РФ — заведомо ложный донос.

Во-первых, в силу существования самого этого запрета. Если в законе наложен запрет на какие-либо действия — значит, они не могут служить способом защиты обвиняемого.

Аналогично можно рассуждать и применительно к ст. 298 УК РФ. Клевета в отношении судьи со стороны осужденного с целью, например, отмены или изменения приговора в кассационном или надзорном порядке (т.е. имея в виду мотив защиты от предъявленного обвинения) наказуема.

Делая такой вывод при анализе этих норм, следует исходить из того, что мотив совершения этих преступлений в диспозиции статьи не указан. Следовательно, хотя он и подлежит доказыванию в силу требований ст. 68 УПК РСФСР, для наступления ответственности и квалификации действий значения не имеет, может быть любым — об этом уже говорилось при подробном анализе состава заведомо ложного доноса.

Рассуждая иначе, мы придем к тому, что побег из-под стражи во время следствия или суда — это способ защиты и не может влечь уголовной ответственности, передача следователю или судье взятки с целью смягчить или избежать ответственности — тоже.

Таким образом, «не замечать» установленного уголовно — процессуальным законом запрета, значит необоснованно расширительно толковать возможности обвиняемого, позволяя ему совершать преступления уже «с санкции»…

Дух закона, думается, должен состоять не в освобождении от уголовной ответственности по ст. 306 УК РФ в связи с осуществлением права на защиту, а в ограничении права на защиту в связи с предусмотренным ст. 307 УК РФ запрещением.

Вернемся к обсуждаемому решению Верховного Суда России. Провозглашенный в нем подход (нет нужды объяснять, что публикуемая практика определяет тенденции применения закона всеми судами, а не является лишь единичным примером «для сведения») противоречит зафиксированному в ст. ст. 46, 52 Конституции Российской Федерации положению о том, что каждому потерпевшему гарантируется право на судебную защиту.

Ведь объект предусмотренного ст. 306 УК РФ преступления — не только интересы правосудия, но и честь, достоинство конкретной личности. Утверждение обвиняемого о том, что преступление совершило конкретное лицо, затрагивает интересы последнего, нанося вред доброму имени человека. Никакие уверения лица, в отношении которого сделан заведомо ложный донос, что это «издержки правосудия», не смогут восстановить его добрую репутацию и душевное равновесие.

Вопрос достаточно серьезен, поскольку ясно, что указанное решение высшей судебной инстанции, признавая деяние Незнамова правомерным и порождая таким образом вседозволенность, ограничивает потерпевшему от заведомо ложного доноса доступ к правосудию и повлечет увеличение количества подобных случаев.

При отказе в уголовном преследовании потерпевший лишается возможности восстановления индивидуальной и социальной справедливости, а также компенсации причиненного ему вреда. Отсюда видно, что неисполненным остается и принципиальное требование Конституции о высшей ценности и защите законных интересов прав и свобод человека и гражданина.

В данном материале нет нужды затрагивать вопросы доказывания заведомо ложного доноса, на проверку которого затрачивается масса времени и сил органов расследования. Но это не означает отсутствие необходимости проверки всех доводов подозреваемого и обвиняемого — их надо проверять в любом случае. Однако, если выяснится, что налицо заведомо ложный донос, виновный в нем должен быть привлечен к ответственности. Принцип неотвратимости наказания сработает на реализацию общей превенции подобных нарушений и не должен быть попираем — тогда самих доносов будет меньше.